Меню Рубрики

Черточкам морщин стекле правдивом

  • аватарки для мужчин (5)
  • Археология — древние цивилизации (27)
  • архитектура зодчество памятники (233)
  • Афоризмы (180)
  • балет (44)
  • ваш сад (7)
  • видео (4908)
  • Всемирное Наследие Юнеско (42)
  • декупаж (1)
  • джаз (19)
  • Для блогов (27)
  • Для комментов (4)
  • для компа (36)
  • ЖЗЛ (1571)
  • животный мир (240)
  • жизнь философия мечты (49)
  • здоровье (445)
  • знаменитости (1245)
  • избранное (1380)
  • интересно (763)
  • интерьер в доме (40)
  • Искусство (654)
  • История России (1506)
  • Камчатка (214)
  • картины живопись художники (1588)
  • кино (226)
  • коллаж (17)
  • коллекции (10)
  • консервирование овощей (31)
  • Красота человеческого лица (6)
  • кулинария (233)
  • Культурное наследие России (19)
  • Кэтрин Пирс (1)
  • легенды (123)
  • мгновения жизни (2613)
  • мир непознанного магия растений (136)
  • мир фото (1536)
  • мой компьютер (1)
  • мудрости жизни (716)
  • музыка (951)
  • музыка «Китайская лечебная» (12)
  • музыка «Мантры» (33)
  • музыка «Ретро» (835)
  • музыка «Танго» (50)
  • музыка инструментальная (588)
  • Музыка классическая (475)
  • Напитки и коктейли (59)
  • Натюрморты (227)
  • океаны и моря (141)
  • опера (11)
  • оперетта (2)
  • оперетта (0)
  • опыт в жизни юмор (6)
  • открытки разные (6)
  • полезно (119)
  • поэзия поэты (5626)
  • праздники православие (293)
  • Приметы (149)
  • природа (688)
  • притчи (267)
  • приятного аппетита (2)
  • проза (857)
  • психология (335)
  • разное (551)
  • личное (175)
  • рамки разные (310)
  • религия (76)
  • романсы (129)
  • романтика (44)
  • самоцветы (5)
  • Самые загадочные места на планете Земля (46)
  • сказки (108)
  • соусы маринады (4)
  • ссылки (676)
  • стихи разные (709)
  • страны путешествия (300)
  • страны чудеса света (15)
  • схемы оформления дневника (71)
  • тайное и неизведанное (70)
  • Танцы (46)
  • творчество роспись (12)
  • телевидение (2)
  • тесты (140)
  • уроки для дневника (162)
  • философия (41)
  • флеш-картинки (6)
  • фоны (0)
  • фотогенератор (6)
  • фэнтези (15)
  • цитаты (429)
  • юмор-юморина (460)

Рамочка «Жизнь — лоскутик мерный,больше ни на нить..» Ваш красивый текст .

ЦИТИРКА с КОММЕНТИРКОЙ. Я ОБОРЗЕЛ. *********** ЦИТИРКА *** Театр! Чем он так прельщает.

«Будь. Живи. Верь. » . Счастье не в деньга.

. от Владимира — Лирника . Соломон нам оставил два мудрых совета : &nb.

Даниил Хармс: «Как ужасно быть женатым!» https://s8.wampi.ru/2019/08/10/0-1-KARMS-D-1.jpg .

Седины наши зеркало покажет,
Часы — потерю золотых минут.
На белую страницу строчка ляжет —
И вашу мысль увидят и прочтут.
По черточкам морщин в стекле правдивом
Мы все ведем своим утратам счет,
А в шорохе часов неторопливом
Украдкой время к вечности течет.
Запечатлейте беглыми словами
Все, что не в силах память удержать.
Своих детей, давно забытых вами,
Когда-нибудь вы встретите опять.
Как часто найденные строки
Для нас таят бесценные уроки.
ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР. Сонет 77
(перевод Самуила Маршака)

Процитировано 4 раз
Понравилось: 5 пользователям

источник

Украдкой время с тонким мастерством
Волшебный праздник создаёт для глаз.
И то же время в беге круговом
Уносит всё, что радовало нас.

Часов и дней безудержный поток
Уводит лето в сумрак зимних дней,
Где нет листвы, застыл в деревьях сок,
Земля мертва и белый плащ на ней.

И только аромат цветущих роз —
Летучий пленник, запертый в стекле, —
Напоминает в стужу и мороз
О том, что лето было на земле.

Свой прежний блеск утратили цветы,
Но сохранили душу красоты.

Как тот актёр, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладёт печать
Моя любовь, которой нет предела.

Так пусть же книга говорит с тобой.
Пускай она, безмолвный мой ходатай,
Идёт к тебе с признаньем и мольбой
И справедливой требует расплаты.

Прочтёшь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?

Сонет 25
Кто под звездой счастливою рождён —
Гордится славой, титулом и властью.
А я судьбой скромнее награждён,
И для меня любовь — источник счастья.

Под солнцем пышно листья распростёр
Наперсник принца, ставленник вельможи.
Но гаснет солнца благосклонный взор,
И золотой подсолнух гаснет тоже.

Военачальник, баловень побед,
В бою последнем терпит пораженье,
И всех его заслуг потерян след.
Его удел — опала и забвенье.

Но нет угрозы титулам моим
Пожизненным: любил, люблю, любим.

Сонет 65
Уж если медь, гранит, земля и море
Не устоят, когда придёт им срок,
Как может уцелеть, со смертью споря,
Краса твоя — беспомощный цветок?

Как сохранить дыханье розы алой,
Когда осада тяжкая времён
Незыблемые сокрушает скалы
И рушит бронзу статуй и колонн?

О горькое раздумье. Где, какое
Для красоты убежище найти?
Как, маятник остановив рукою,
Цвет времени от времени спасти.

Надежды нет. Но светлый облик милый
Спасут, быть может, чёрные чернила!

Сонет 74
Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест —
Мне памятником будут эти строчки.

Ты вновь и вновь найдёшь в моих стиха
Всё, что во мне тебе принадлежало.
Пускай земле достанется мой прах, —
Ты, потеряв меня, утратишь мало.

С тобою будет лучшее во мне.
А смерть возьмёт от жизни быстротечно
Осадок, остающийся на дне,
То, что похитить мог бродяга встречный,

Ей — черепки разбитого ковша,
Тебе — моё вино, моя душа.

Сонет 77
Седины ваши зеркало покажет,
Часы — потерю золотых минут.
На белую страницу строчка ляжет —
И вашу мысль увидят и прочтут.

По чёрточкам морщин в стекле правдивом
Мы все ведём своим утратам счёт.
А в шорохе часов неторопливом
Украдкой время к вечности течёт.

Запечатлейте беглыми словами
Всё, что не в силах память удержать.
Своих детей, давно забытых вами,
Когда-нибудь вы встретите опять.

Как часто эти найденные строки
Для нас таят бесценные уроки.

Сонет 91
Кто хвалится родством своим со знатью,
Кто силой, кто блестящим галуном,
Кто кошельком, кто пряжками на платье,
Кто соколом, собакой, скакуном.

Есть у людей различные пристрастья,
Но каждому милей всего одно.
А у меня особенное счастье, —
В нём остальное всё заключено.

Твоя любовь, мой друг, дороже клада,
Почётнее короны королей,
Наряднее богатого наряда,
Охоты соколиной веселей.

Ты можешь всё отнять, чем я владею,
И в этот миг я сразу обеднею.

Сонет 95
Ты украшать умеешь свой позор.
Но, как в саду незримый червячок
На розах чертит гибельный узор, —
Так и тебя пятнает твой порок.

Молва толкует про твои дела,
Догадки щедро прибавляя к ним.
Но похвалой становится хула.
Порок оправдан именем твоим!

В каком великолепнейшем дворце
Соблазнам низким ты даёшь приют!
Под маскою прекрасной на лице,
В наряде пышном их не узнают.

Но красоту в пороках не сберечь.
Ржавея, остроту теряет меч.

Сонет 121
Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.
Напраслина страшнее обличенья.
И гибнет радость, коль её судить
Должно не наше, а чужое мненье.

Как может взгляд чужих порочных глаз
Щадить во мне игру горячей крови?
Пусть грешен я, но не грешнее вас,
Мои шпионы, мастера злословья.

Я — это я, а вы грехи мои
По своему равняете примеру.
Но, может быть, я прям, а у судьи
Неправого в руках кривая мера,

И видит он в любом из ближних ложь,
Поскольку ближний на него похож!

Сонет 130
Её глаза на звёзды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И чёрной проволокой вьётся прядь.

С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щёк.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдёшь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.

И всё ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.

Сонет 145
Я ненавижу, — вот слова,
Что с милых уст её на днях
Сорвались в гневе. Но едва
Она приметила мой страх, —

Как придержала язычок,
Который мне до этих пор
Шептал то ласку, то упрёк,
А не жестокий приговор.

«Я ненавижу», — присмирев,
Уста промолвили, а взгляд
Уже сменил на милость гнев,
И ночь с небес умчалась в ад.

«Я ненавижу», — но тотчас
Она добавила: «Не вас!»

Сонет 146
Моя душа, ядро земли греховной,
Мятежным силам отдаваясь в плен,
Ты изнываешь от нужды духовной
И тратишься на роспись внешних стен.

Недолгий гость, зачем такие средства
Расходуешь на свой наёмный дом,
Чтобы слепым червям отдать в наследство
Имущество, добытое трудом?

Расти, душа, и насыщайся вволю,
Копи свой клад за счёт бегущих дней
И, лучшую приобретая долю,
Живи богаче, внешне победней.

Над смертью властвуй в жизни быстротечной,
И смерть умрёт, а ты пребудешь вечно.

Сонет 154
Божок любви под деревом прилёг,
Швырнув на землю факел свой горящий.
Увидев, что уснул коварный бог,
Решились нимфы выбежать из чащи.

Одна из них приблизилась к огню,
Который девам бед наделал много,
И в воду окунула головню,
Обезоружив дремлющего бога.

Вода потока стала горячей.
Она лечила многие недуги.
И я ходил купаться в тот ручей,
Чтоб излечиться от любви к подруге.

Любовь нагрела воду, — но вода
Любви не охлаждала никогда.

источник

И так же пурпур лепестков глубок,
И тот же венчик, что у розы свежей, —

Они цветут, не радуя сердец,
И вянут, отравляя нам дыханье.
А у душистых роз иной конец:

Их душу перельют в благоуханье.

Когда погаснет блеск очей твоих,
Вся прелесть правды перельется в стих.

Замшелый мрамор царственных могил
Исчезнет раньше этих веских слов,
В которых я твой образ сохранил.
К ним не пристанет пыль и грязь веков.

Пусть опрокинет статуи война,
Мятеж развеет каменщиков труд,
Но врезанные в память письмена
Бегущие столетья не сотрут.

Ни смерть не увлечет тебя на дно,
Ни темного забвения вражда.
Тебе с потомством дальним суждено,
Мир износив, увидеть день суда.

Итак, до пробуждения живи
В стихах, в сердцах, исполненных любви!

Проснись, любовь! Твое ли острие
Тупей, чем жало голода и жажды?
Как ни обильны яства и питье,
Нельзя навек насытиться однажды.

Так и любовь. Ее голодный взгляд
Сегодня утолен до утомленья,
А завтра снова ты огнем объят,
Рожденным для горенья, а не тленья.

Чтобы любовь была нам дорога,
Пусть океаном будет час разлуки,
Пусть двое, выходя на берега,
Один к другому простирают руки.

Пусть зимней стужей будет этот час,
Чтобы весна теплей пригрела нас!

Для верных слуг нет ничего другого,
Как ожидать у двери госпожу.
Так, прихотям твоим служить готовый,
Я в ожиданье время провожу.

Я про себя бранить не смею скуку,
За стрелками часов твоих следя.
Не проклинаю горькую разлуку,
За дверь твою по знаку выходя.

Не позволяю помыслам ревнивым
Переступать заветный твой порог,
И, бедный раб, считаю я счастливым
Того, кто час пробыть с тобою мог.

Что хочешь делай. Я лишился зренья,
И нет во мне ни тени подозренья.

Избави Бог, меня лишивший воли,
Чтоб я посмел твой проверять досуг,
Считать часы и спрашивать: доколе?
В дела господ не посвящают слуг.

Зови меня, когда тебе угодно,
А до того я буду терпелив.
Удел мой — ждать, пока ты не свободна,
И сдерживать упрек или порыв.

Ты предаешься ль делу иль забаве, —
Сама ты госпожа своей судьбе.
И, провинившись пред собой, ты вправе
Свою вину прощать самой себе.

В часы твоих забот иль наслажденья
Я жду тебя в тоске, без осужденья.

Уж если нет на свете новизны,
А есть лишь повторение былого
И понапрасну мы страдать должны,
Давно рожденное рождая снова, —

Пусть наша память, пробежавши вспять
Пятьсот кругов, что солнце очертило,
Сумеет в древней книге отыскать
Запечатленный в слове лик твой милый.

Тогда б я знал, что думали в те дни
Об этом чуде, сложно совершенном, —
Ушли ли мы вперед, или они,
Иль этот мир остался неизменным.

Но верю я, что лучшие слова
В честь меньшего слагались божества!

Как движется к земле морской прибой,
Так и ряды бессчетные минут,
Сменяя предыдущие собой,
Поочередно к вечности бегут.

Младенчества новорожденный серп
Стремится к зрелости и наконец,
Кривых затмений испытав ущерб,
Сдает в борьбе свой золотой венец.

Резец годов у жизни на челе
За полосой проводит полосу.
Все лучшее, что дышит на земле,
Ложится под разящую косу.

Но время не сметет моей строки,
Где ты пребудешь смерти вопреки!

Твоя ль вина, что милый образ твой
Не позволяет мне сомкнуть ресницы
И, стоя у меня над головой,
Тяжелым векам не дает закрыться?

Твоя ль душа приходит в тишине
Мои дела и помыслы проверить,
Всю ложь и праздность обличить во мне,
Всю жизнь мою, как свой удел, измерить?

О нет, любовь твоя не так сильна,
Чтоб к моему являться изголовью,
Моя, моя любовь не знает сна.
На страже мы стоим с моей любовью.

Я не могу забыться сном, пока
Ты — от меня вдали — к другим близка.

Любовь к себе моим владеет взором.
Она проникла в кровь мою и плоть.
И есть ли средство на земле, которым
Я эту слабость, мог бы побороть?

Мне кажется, нет равных красотою,
Правдивей нет на свете никого.
Мне кажется, так дорого я стою,
Как ни одно земное существо.

Когда же невзначай в зеркальной глади
Я вижу настоящий образ свой
В морщинах лет, — на этот образ глядя,
Я сознаюсь в ошибке роковой.

Себя, мой друг, я подменял тобою,
Век уходящий — юною судьбою.

Про черный день, когда моя любовь,
Как я теперь, узнает жизни бремя,
Когда с годами оскудеет кровь
И гладкое чело изрежет время,

Когда к обрыву ночи подойдет,
Пройдя полкруга, новое светило
И потеряет краски небосвод,
В котором солнце только что царило, —

Про черный день оружье я припас,
Чтоб воевать со смертью и забвеньем,
Чтобы любимый образ не угас,
А был примером дальним поколеньям.

Оружье это — черная строка.
В ней все цвета переживут века.

Мы видели, как времени рука
Срывает все, во что рядится время,
Как сносят башню гордую века
И рушит медь тысячелетии бремя,

Как пядь за пядью у прибрежных стран
Захватывает землю зыбь морская,
Меж тем как суша грабит океан,
Расход приходом мощным покрывая,

Как пробегает дней круговорот
И королевства близятся к распаду.
Все говорит о том, что час пробьет —
И время унесет мою отраду.

А это — смерть. Печален мой удел.
Каким я хрупким счастьем овладел!

Уж если медь, гранит, земля и море
Не устоят, когда придет им срок,
Как может уцелеть, со смертью споря,
Краса твоя — беспомощный цветок?

Как сохранить дыханье розы алой,
Когда осада тяжкая времен
Незыблемые сокрушает скалы
И рушит бронзу статуй и колонн?

О горькое раздумье. Где, какое
Для красоты убежище найти?
Как, маятник остановив рукою,
Цвет времени от времени спасти.

Надежды нет. Но светлый облик милый
Спасут, быть может, черные чернила!

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг.
Но как тебя покинуть, милый друг!

Спроси: зачем в пороках он живет?
Чтобы служить бесчестью оправданьем?
Чтобы грехам приобрести почет
И ложь прикрыть своим очарованьем?

Зачем искусства мертвые цвета
Крадут его лица огонь весенний?
Зачем лукаво ищет красота
Поддельных роз, фальшивых украшений?

Зачем его хранит природа-мать,
Когда она давно уже не в силах
В его щеках огнем стыда пылать,
Играть живою кровью в этих жилах?

Хранить затем, чтоб знал и помнил свет
О том, что было и чего уж нет!

Его лицо — одно из отражений
Тех дней, когда на свете красота
Цвела свободно, как цветок весенний,
И не рядилась в ложные цвета,

Когда никто в кладбищенской ограде
Не смел нарушить мертвенный покой
И дать забытой золотистой пряди
Вторую жизнь на голове другой.

Его лицо приветливо и скромно.
Уста поддельных красок лишены.
В его весне нет зелени заемной
И новизна не грабит старины.

Его хранит природа для сравненья
Прекрасной правды с ложью украшенья.

В том внешнем, что в тебе находит взор,
Нет ничего, что хочется исправить.
Вражды и дружбы общий приговор
Не может к правде черточки прибавить.

За внешний облик — внешний и почет.
Но голос тех же судей неподкупных
Звучит иначе, если речь зайдет
О свойствах сердца, глазу недоступных.

Толкует о душе твоей молва.
А зеркало души — ее деянья.
И заглушает сорная трава
Твоих сладчайших роз благоуханье.

Твой нежный сад запущен потому,
Что он доступен всем и никому.

То, что тебя бранят, — не твой порок.
Прекрасное обречено молве.
Его не может очернить упрек —
Ворона в лучезарной синеве.

Ты хороша, но хором клеветы
Еще дороже ты оценена.
Находит червь нежнейшие цветы,
А ты невинна, как сама весна.

Избегла ты засады юных дней
Иль нападавший побежден был сам,
Но чистотой и правдою своей
Ты не замкнешь уста клеветникам.

Без этой легкой тени на челе
Одна бы ты царила на земле!

Ты погрусти, когда умрет поэт,
Покуда звон ближайшей из церквей
Не возвестит, что этот низкий свет
Я променял на низший мир червей.

И, если перечтешь ты мой сонет,
Ты о руке остывшей не жалей.
Я не хочу туманить нежный цвет
Очей любимых памятью своей.

Я не хочу, чтоб эхо этих строк
Меня напоминало вновь и вновь.
Пускай замрут в один и тот же срок
Мое дыханье и твоя любовь.

Я не хочу, чтобы своей тоской
Ты предала себя молве людской.

Чтобы не мог тебя заставить свет
Рассказывать, что ты во мне любила, —
Забудь меня, когда на склоне лет
Иль до того возьмет меня могила.

Так мало ты хорошего найдешь,
Перебирая все мои заслуги,
Что поневоле, говоря о друге,
Придумаешь спасительную ложь.

Чтоб истинной любви не запятнать
Каким-нибудь воспоминаньем ложным,
Меня скорей из памяти изгладь, —

Иль дважды мне ответ придется дать:
За то, что был при жизни столь ничтожным
И что потом тебя заставил лгать!

То время года видишь ты во мне,
Когда один-другой багряный лист
От холода трепещет в вышине —
На хорах, где умолк веселый свист.

Во мне ты видишь тот вечерний час,
Когда поблек на западе закат
И купол неба, отнятый у нас,
Подобьем смерти — сумраком объят.

Во мне ты видишь блеск того огня,
Который гаснет в пепле прошлых дней,
И то, что жизнью было для меня,
Могилою становится моей.

Ты видишь все. Но близостью конца
Теснее наши связаны сердца!

Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест —
Мне памятником будут эти строчки.

Ты вновь и вновь найдешь в моих стиха
Все, что во мне тебе принадлежало.
Пускай земле достанется мой прах, —
Ты, потеряв меня, утратишь мало.

С тобою будет лучшее во мне.
А смерть возьмет от жизни быстротечно
Осадок, остающийся на дне,
То, что похитить мог бродяга встречный,

Ей — черепки разбитого ковша,
Тебе — мое вино, моя душа.

Ты утоляешь мой голодный взор,
Как землю освежительная влага.
С тобой веду я бесконечный спор,
Как со своей сокровищницей скряга.

Читайте также:  Скотч от морщин под глазами

То счастлив он, то мечется во сне,
Боясь шагов, звучащих за стеною,
То хочет быть с ларцом наедине,
То рад блеснуть сверкающей казною.

Так я, вкусив блаженство на пиру,
Терзаюсь жаждой в ожиданье взгляда.
Живу я тем, что у тебя беру,
Моя надежда, мука и награда.

В томительном чередованье дней
То я богаче всех, то всех бедней.

Увы, мой стих не блещет новизной,
Разнообразьем перемен нежданных.
Не поискать ли мне тропы иной,
Приемов новых, сочетаний странных?

Я повторяю прежнее опять,
В одежде старой появляюсь снова.
И кажется, по имени назвать
Меня в стихах любое может слово.

Все это оттого, что вновь и вновь
Решаю я одну свою задачу:

Я о тебе пишу, моя любовь,
И то же сердце, те же силы трачу.

Все то же солнце ходит надо мной,
Но и оно не блещет новизной!

Седины ваши зеркало покажет,
Часы — потерю золотых минут.
На белую страницу строчка ляжет —
И вашу мысль увидят и прочтут.

По черточкам морщин в стекле правдивом
Мы все ведем своим утратам счет.
А в шорохе часов неторопливом
Украдкой время к вечности течет.

Запечатлейте беглыми словами
Все, что не в силах память удержать.
Своих детей, давно забытых вами,
Когда-нибудь вы встретите опять.

Как часто эти найденные строки
Для нас таят бесценные уроки.

Тебя я музой называл своею
Так часто, что теперь наперебой
Поэты, переняв мою затею,
Свои стихи украсили тобой.

Глаза, что петь немого научили,
Заставили невежество летать, —
Искусству тонкому придали крылья,
Изяществу — величия печать.

И все же горд своим я приношеньем,
Хоть мне такие крылья не даны.
Стихам других ты служишь украшеньем,
Мои стихи тобою рождены.

Поэзия — в тебе. Простые чувства
Ты возвышать умеешь до искусства.

Когда один я находил истоки
Поэзии в тебе, блистал мой стих.
Но как теперь мои померкли строки
И голос музы немощной затих!

Я сознаю своих стихов бессилье.
Но все, что можно о тебе сказать,
Поэт в твоем находит изобилье,
Чтобы тебе преподнести опять.

Он славит добродетель, это слово
Украв у поведенья твоего,
Он воспевает красоту, но снова
Приносит дар, ограбив божество.

Благодарить не должен тот, кто платит
Сполна за все, что стихотворец тратит.

Мне изменяет голос мой и стих,
Когда подумаю, какой певец
Тебя прославил громом струн своих,
Меня молчать заставив наконец.

Но так как вольный океан широк
И с кораблем могучим наравне
Качает скромный маленький челнок, —
Дерзнул я появиться на волне.

Лишь с помощью твоей средь бурных вод
Могу держаться, не иду ко дну.
А он в сиянье парусов плывет,
Бездонную тревожа глубину.

Не знаю я, что ждет меня в пути,
Но не боюсь и смерть в любви найти.

Тебе ль меня придется хоронить
Иль мне тебя, — не знаю, друг мой милый.
Но пусть судьбы твоей прервется нить,
Твой образ не исчезнет за могилой.

Ты сохранишь и жизнь и красоту,
А от меня ничто не сохранится.
На кладбище покой я обрету,
А твой приют — открытая гробница.

Твой памятник — восторженный мой стих.
Кто не рожден еще, его услышит.
И мир повторит повесть дней твоих,
Когда умрут все те, кто ныне дышит.

Ты будешь жить, земной покинув прах,
Там, где живет дыханье, — на устах!

Не обручен ты с музою моей,
И часто снисходителен твои суд,
Когда тебе поэты наших дней
Красноречиво посвящают труд.

Твой ум изящен, как твои черты,
Гораздо тоньше всех моих похвал.
И поневоле строчек ищешь ты
Новее тех, что я тебе писал.

Я уступить соперникам готов.
Но после риторических потуг
Яснее станет правда этих слов,
Что пишет просто говорящий друг.

Бескровным краска яркая нужна,
Твоя же кровь и без того красна.

Я думал, что у красоты твоей
В поддельных красках надобности нет.
Я думал: ты прекрасней и милей
Всего, что может высказать поэт.

Вот почему молчания печать
На скромные уста мои легла, —
Чтобы свое величье доказать
Без украшений красота могла.

Но ты считаешь дерзостным грехом
Моей влюбленной музы немоту.
Меж тем другие немощным стихом
Бессмертную хоронят красоту.

То, что во взоре светится твоем,
Твои певцы не выразят вдвоем.

Кто знает те слова, что больше значат
Правдивых слов, что ты есть только ты?
Кто у себя в сокровищнице прячет
Пример тебе подобной красоты?

Как беден стих, который не прибавил
Достоинства виновнику похвал.
Но только тот в стихах себя прославил,
Кто попросту тебя тобой назвал.

Пересказав, что сказано природой,
Он создает правдивый твой портрет,
Которому бесчисленные годы
Восторженно дивиться будет свет.

А голоса тебе любезной лести
Звучат хулой твоей красе и чести!

Моя немая муза так скромна.
Меж тем поэты лучшие кругом
Тебе во славу чертят письмена
Красноречивым золотым пером.

Моя богиня тише всех богинь.
И я, как малограмотный дьячок,
Умею только возглашать «аминь!»
В конце торжественно звучащих строк.

Я говорю: «Конечно!», «Так и есть!»,
Когда поэты произносят стих,
Твоим заслугам воздавая честь, —
Но сколько Чувства в помыслах моих!

За громкие слова цени певцов,
Меня — за мысли тихие, без слов.

Его ли стих — могучий шум ветрил,
Несущихся в погоню за тобою, —
Все замыслы во мне похоронил,
Утробу сделав урной гробовою?

Его ль рука, которую писать
Учил какой-то дух, лишенный тела,
На робкие уста кладет печать,
Достигнув в мастерстве своем предела?

О нет, ни он, ни дружественный дух —
Его ночной советчик бестелесный —
Так не могли ошеломить мой слух
И страхом поразить мой дар словесный.

Но если, ты с его не сходишь уст, —
Мой стих, как дом, стоит открыт и пуст.

Прощай! Тебя удерживать не смею.
Я дорого ценю любовь твою.
Мне не по -средствам то, чем я владею,
И я залог покорно отдаю.

Я, как подарком, пользуюсь любовью.
Заслугами не куплена она.
И значит, добровольное условье
По прихоти нарушить ты вольна.

Дарила ты, цены не зная кладу
Или не зная, может быть, меня.
И не по праву взятую награду
Я сохранял до нынешнего дня.

Был королем я только в сновиденье.
Меня лишило трона пробужденье.

Когда захочешь, охладев ко мне,
Предать меня насмешке и презренью,
Я на твоей останусь стороне
И честь твою не опорочу тенью.

Отлично зная каждый свой порок,
Я рассказать могу такую повесть,
Что навсегда сниму с тебя упрек,
Запятнанную оправдаю совесть.

И буду благодарен я судьбе:
Пускай в борьбе терплю я неудачу,
Но честь победы приношу тебе
И дважды обретаю все, что трачу.

Готов.я жертвой быть неправоты,
Чтоб только правой оказалась ты.

Скажи, что ты нашла во мне черту,
Которой вызвана твоя измена.
Ну, осуди меня за хромоту —
И буду я ходить, согнув колено.

Ты не найдешь таких обидных слов,
Чтоб оправдать внезапность охлажденья,
Как я найду. Я стать другим готов,
Чтоб дать тебе права на отчужденье.

Дерзну ли о тебе упомянуть?
Считать я буду память вероломством
И при других не выдам как-нибудь,
Что мы старинным связаны знакомством.

С самим собою буду я в борьбе:
Мне тот враждебен, кто не мил тебе!

Уж если ты разлюбишь — так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром — утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,

Что нет невзгод, а есть одна беда —
Твоей любви лишиться навсегда.

Кто хвалится родством своим со знатью,
Кто силой, кто блестящим галуном,
Кто кошельком, кто пряжками на платье,
Кто соколом, собакой, скакуном.

Есть у людей различные пристрастья,
Но каждому милей всего одно.
А у меня особенное счастье, —
В нем остальное все заключено.

Твоя любовь, мой друг, дороже клада,
Почетнее короны королей,
Наряднее богатого наряда,
Охоты соколиной веселей.

Ты можешь все отнять, чем я владею,
И в этот миг я сразу обеднею.

Ты от меня не можешь ускользнуть.
Моей ты будешь до последних дней.
С любовью связан жизненный мой путь,
И кончиться он должен вместе с ней.

Зачем же мне бояться худших бед,
Когда мне смертью меньшая грозит?
И у меня зависимости нет
От прихотей твоих или обид.

Не опасаюсь я твоих измен.
Твоя измена — беспощадный нож.
О, как печальный жребий мой блажен:
Я был твоим, и ты меня убьешь.

Но счастья нет на свете без пятна.
Кто скажет мне, что ты сейчас верна?

Что ж, буду жить, приемля как условье,
Что ты верна. Хоть стала ты иной,
Но тень любви нам кажется любовью.
Не сердцем — так глазами будь со мной.

Твой взор не говорит о перемене.
Он не таит ни скуки, ни вражды.
Есть лица, на которых преступленья
Чертят неизгладимые следы.

Но, видно, так угодно высшим силам:
Пусть лгут твои прекрасные уста,
Но в этом взоре, ласковом и милом,
По-прежнему сияет чистота.

Прекрасно было яблоко, что с древа
Адаму на беду сорвала Ева.

Кто, злом владея, зла не причинит,
Не пользуясь всей мощью этой власти,
Кто двигает других, но, как гранит,
Неколебим и не подвержен страсти, —

Тому дарует небо благодать,
Земля дары приносит дорогие.
Ему дано величьем обладать,
А чтить величье призваны другие.

Лелеет лето лучший свой цветок,
Хоть сам он по себе цветет и вянет.
Но если в нем приют нашел порок,
Любой сорняк его достойней станет.

Чертополох нам слаще и милей
Растленных роз, отравленных лилей.

Ты украшать умеешь свой позор.
Но, как в саду незримый червячок
На розах чертит гибельный узор, —
Так и тебя пятнает твой порок.

Молва толкует про твои дела,
Догадки щедро прибавляя к ним.
Но похвалой становится хула.
Порок оправдан именем твоим!

В каком великолепнейшем дворце
Соблазнам низким ты даешь приют!
Под маскою прекрасной на лице,
В наряде пышном их не узнают.

Но красоту в пороках не сберечь.
Ржавея, остроту теряет меч.

Кто осуждает твой беспечный нрав,
Кого пленяет юный твой успех.
Но, прелестью проступки оправдав,
Ты в добродетель превращаешь грех.

Поддельный камень в перстне королей
Считается алмазом дорогим, —
Так и пороки юности твоей
Достоинствами кажутся другим.

Как много волк похитил бы овец,
Надев ягненка нежное руно.
Как много можешь ты увлечь сердец
Всем, что тебе судьбой твоей дано.

Остановись, — я так тебя люблю,
Что весь я твой и честь твою делю.

Мне показалось, что была зима,
Когда тебя не видел я, мой друг.
Какой мороз стоял, какая тьма,
Какой пустой декабрь царил вокруг!

За это время лето протекло
И уступило осени права.
И осень шла, ступая тяжело, —
Оставшаяся на сносях вдова.

Казалось мне, что все плоды земли
С рождения удел сиротский ждет.
Нет в мире лета, если ты вдали.
Где нет тебя, и птица не поет.

А там, где слышен робкий, жалкий свист,
В предчувствии зимы бледнеет лист.

Нас разлучил апрель цветущий, бурный.
Все оживил он веяньем своим.
В ночи звезда тяжелая Сатурна
Смеялась и плясала вместе с ним.

Но гомон птиц и запахи и краски
Бесчисленных цветов не помогли
Рождению моей весенней сказки.
Не рвал я пестрых первенцев земли.

Раскрывшиеся чаши снежных лилий,
Пурпурных роз душистый первый цвет,
Напоминая, мне не заменили
Ланит и уст, которым равных нет.

Была зима во мне, а блеск весенний
Мне показался тенью милой тени.

Фиалке ранней бросил я упрек:
Лукавая крадет свой запах сладкий
Из уст твоих, и каждый лепесток
Свой бархат у тебя берет украдкой.

У лилий — белизна твоей руки,
Твой темный локон — в почках майорана,
У белой розы — цвет твоей щеки,
У красной розы — твой огонь румяный.

У третьей розы — белой, точно снег,
И красной, как заря, — твое дыханье.
Но дерзкий вор возмездья не избег:
Его червяк съедает в наказанье.

Каких цветов в саду весеннем нет!
И все крадут твой запах или цвет.

Где муза? Что молчат ее уста
О том, кто вдохновлял ее полет?
Иль, песенкой дешевой занята,
Она ничтожным славу создает?

Пой, суетная муза, для того,
Кто может оценить твою игру,
Кто придает и блеск, и мастерство,
И благородство твоему перу.

Вглядись в его прекрасные черты
И, если в них морщину ты найдешь,
Изобличи убийцу красоты,
Строфою гневной заклейми грабеж.

Пока не поздно, времени быстрей
Бессмертные черты запечатлей!

О ветреная муза, отчего,
Отвергнув правду в блеске красоты,
Ты не рисуешь друга моего,
Чьей доблестью прославлена и ты?

Но, может быть, ты скажешь мне в ответ,
Что красоту не надо украшать,
Что правде придавать не надо цвет
И лучшее не стоит улучшать.

Да, совершенству не нужна хвала,
Но ты ни слов, ни красок не жалей,
Чтоб в славе красота пережила
Свой золотом покрытый мавзолей.

Нетронутым — таким, как в наши дни,
Прекрасный образ миру сохрани!

Люблю, — но реже говорю об этом,
Люблю нежней, — но не для многих глаз.
Торгует чувством тот, что перед светом
Всю душу выставляет напоказ.

Тебя встречал я песней, как приветом,
Когда любовь нова была для нас.
Так соловей гремит в полночный час
Весной, но флейту забывает летом.

Ночь не лишится прелести своей,
Когда его умолкнут излиянья.
Но музыка, звуча со всех ветвей,
Обычной став, теряет обаянье.

И я умолк подобно соловью:
Свое пропел и больше не пою.

У бедной музы красок больше нет,
А что за слава открывалась ей!
Но, видно, лучше голый мой сюжет
Без добавленья похвалы моей.

Вот почему писать я перестал.
Но сам взгляни в зеркальное стекло
И убедись, что выше всех похвал
Стеклом отображенное чело.

Все то,. что отразила эта гладь,
Не передаст палитра иль резец.
Зачем же нам, пытаясь передать,
Столь совершенный портить образец?

И мы напрасно спорить не хотим
С природой или зеркалом твоим.

Ты не меняешься с теченьем лет.
Такой же ты была, когда впервые
Тебя я встретил. Три зимы седые
Трех пышных лет запорошили след.

Три нежные весны сменили цвет
На сочный плод и листья огневые,
И трижды лес был осенью раздет.
А над тобой не властвуют стихии.

На циферблате, указав нам час,
Покинув цифру, стрелка золотая
Чуть движется невидимо для глаз,
Так на тебе я лет не замечаю.

И если уж закат необходим, —
Он был перед рождением твоим!

Язычником меня ты не зови,
Не называй кумиром божество.
Пою я гимны, полные любви,
Ему, о нем и только для него.

Его любовь нежнее с каждым днем,
И, постоянству посвящая стих,
Я поневоле говорю о нем,
Не зная тем и замыслов других.

«Прекрасный, верный, добрый» — вот слова,
Что я твержу на множество ладов.
В них три определенья божества,
Но сколько сочетаний этих слов!

Добро, краса и верность жили врозь,
Но это все в тебе одном слилось.

Когда читаю в свитке мертвых лет
О пламенных устах, давно безгласных,
О красоте, слагающей куплет
Во славу дам и рыцарей прекрасных,

Столетьями хранимые черты —
Глаза, улыбка, волосы и брови —
Мне говорят, что только в древнем слове
Могла всецело отразиться ты.

В любой строке к своей прекрасной даме
Поэт мечтал тебя предугадать,
Но всю тебя не мог он передать,
Впиваясь в даль влюбленными глазами.

А нам, кому ты наконец близка, —
Где голос взять, чтобы звучал века?

Ни собственный мой страх, ни вещий взор
Вселенной всей, глядящий вдаль прилежно,
Не знают, до каких дана мне пор
Любовь, чья смерть казалась неизбежной.

Свое затменье смертная луна
Пережила назло пророкам лживым.
Надежда вновь на трон возведена,
И долгий мир сулит расцвет оливам.

Разлукой смерть не угрожает нам.
Пусть я умру, но я в стихах воскресну.
Слепая смерть грозит лишь племенам,
Еще не просветленным, бессловесным.

В моих стихах и ты переживешь
Венцы тиранов и гербы вельмож.

Что может мозг бумаге передать,
Чтоб новое к твоим хвалам прибавить?
Что мне припомнить, что мне рассказать,
Чтобы твои достоинства прославить?

источник

Символику зеркал, запечатлевающих бегущее время, отразил Шекспир в своих сонетах. У Шекспира зеркала приобретают аллегорический смысл. Отражением поэта становится белая страница с записанными на ней строчками:

У. Шекспир «Сонет 77»Седины ваши зеркало покажет,

Часы — потерю золотых минут.

На белую страницу строчка ляжет — И вашу мысль увидят и прочтут.

По чёрточкам морщин в стекле правдивом Мы все ведём своим утратам счёт.

А в шорохе часов неторопливом

Украдкой время к вечности течёт.

Зеркалом отца становятся его дети, как когда-то он сам стал зеркалом свой матери:

У. Шекспир «Сонет 3»Ты — зеркало для матери, она

В тебе находит юность дней своих,

А ты, когда пройдёт твоя весна,

Увидишь юность в детях, только в них.

Коль жизнь в потомстве не продлишь, тогда

Твой чудный образ сгинет навсегда.

Каждый из возлюбленных становится для другого живым зеркалом:

У. Шекспир «Сонет 22»Лгут зеркала, — какой же я старик!

Я молодость твою делю с тобою.

Но если дни избороздят твой лик,

Я буду знать, что побеждён судьбою.

Как в зеркало, глядясь в твои черты,

Я самому себе кажусь моложе.

Мне молодое сердце даришь ты,

И я тебе своё вручаю тоже.

Волшебница леди Шалот из баллады А. Теннисона была заточена в замок и могла только в зеркале видеть отражённый кусочек мира, но, когда в зеркале на стене показался рыцарь Ланселот, волшебница нарушила приказ и посмотрела на реальный мир, а не на отражённый в зеркале.

Это стало причиной её гибели:

А. Теннисон «Волшебница Шалот»Забыт станок, забыт узор,

В окно увидел жадный взор Купавы, шлем, коня, простор,

Порвалась ткань с игрой огня,

Королева Англии из баллады Р. Киплинга старается не смотреть в зеркало, потому что «в нём не видно и следа // Прежней стати, прежней прыти — той, что в юные года». Но из полутьмы появляются кровавые призраки, которые требуют, чтобы она посмотрелась в зеркало: «Взад-вперёд по комнате нам кружить всю ночь, // Поглядишься в зеркало — и уйду я прочь».?

Однако у неё хватило сил посмотреть на своё отражение:

Р. Киплинг«Подарки фей»Королева Англии знала, что грешна,

Но, взглянув на зеркало, молвила она:

«Я — Елизавета, Генрихова дочь,

Так неужто в зеркало мне взглянуть невмочь?»

Подошла — и замерла, и, вглядевшись, поняла,

Что краса её пропала, и пора её прошла.

Ох уж эти зеркала! Сколько в них таится зла — Что там недруг из засады или призрак из угла!

Ш. Бодлер«Денди»Лирический герой Бодлера называет себя бездонным зеркалом, в котором отразился взгляд Мегеры. Альбер Камю в «Бунтующем человеке» трактует поэзию Бодлера как поиск и обретение целостности на фоне её распада в общественном сознании, делая упор на «дендизме» поэта: «Денди творит свою собственную целостность эстетическими средствами. Но это эстетика своеобразия и отрицания. “Жить и умереть перед зеркалом” — таким был, по словам Бодлера, девиз денди, и в этом есть своя последовательность. Беспутный в качестве человека без правил, он обретает цельный облик в качестве персонажа. Но персонаж предполагает зрителей; денди может представить себя, лишь представая перед кем- то. Он убеждается в собственном существовании только благодаря тому, что видит его отражение на лицах других людей. Они для него — зеркало. Правда, зеркало, быстро тускнеющее, поскольку способность к вниманию у человека ограничена. Поэтому необходимо то и дело будить внимание, пришпоривая его провокациями. Таким образом, денди вынужден постоянно удивлять. Его призвание — в его неповторимости, а способ самосовершенствования — повышение собственной ценности. Всегда в состоянии раскола, всегда на обочине, он заставляет других творить самого себя, отрицая их ценности. Он играет собственную жизнь, поскольку не может её прожить. Он играет её до самой смерти, за исключением тех минут, когда он оказывается наедине с самим собой без зеркала». Поэтому многие образы в поэзии Бодлера являются как бы контрастными образами-отражениями.

Читайте также:  Появились морщины после загара

Ш. Бодлер«Человек и Море»Как зеркало своей заповедной тоски,

Свободный Человек, любить ты будешь Море,

Своей безбрежностью хмелеть в родном

Таковы нож и рана, удар и боль, пытки и жертва, стон и смех:

Ш. Бодлер«Самобичевание»Во мне, как в зеркале бездонном Мегеры отразился взгляд!

Я — нож, проливший кровь, и рана,

Я — жертвы стон и смех тирана.

«Как жаль, что зеркала себя не видят сами. »: зеркало в фольклоре и традиционной культуре

Когда речь заходит о роли зеркала в традиционной культуре, то обычно вспоминают три вещи. Во-первых, злую царицу, которая постоянно вела диалоги с волшебным зеркалом о своём внешнем виде. Она известна нам не только по народным сказкам, но прежде всего по сказке А.С. Пушкина. Во-вторых, это гадания с зеркалом, которые весьма поэтично описаны В.А. Жуковским в балладе «Светлана». И в-третьих, вспоминают похоронный обычай закрывать зеркало тканью, если в доме есть покойник. Но символические функции зеркала в народной культуре и связанные с ним обрядовые практики гораздо шире.

В. Е. Добровольская «Литература» //1Сентября.-2013.- №10.На самом деле, в фольклорных текстах зеркало встречается не так уж и часто. В сказках это волшебное зеркальце. В одних сюжетах в него смотрится злая царевна, и зеркало отвечает на постоянно волнующий её вопрос: «Есть ли на свете кто-то лучше меня?». До определённого времени зеркало уверяет царственную особу, что лучше неё никого нет. Но в один прекрасный день зеркало решает сказать неприятную правду и сообщает женщине, что лучше её прелестная падчерица. За эту правду зеркало обычно страдает — его забрасывают в угол или разбивают. В других сказках зеркало показывает мир и людей. Оно помогает царевне найти прячущихся от неё женихов и тем самым обеспечивает ей спокойную жизнь в девичестве. И только один молодой хитрец прячется не в лесу, не в реке, не в горах, а за зеркалом. Его не могут найти, и царевна вынужденно идёт под венец, а зеркало забирает в качестве приданного.

Зеркало появляется и в загадках, где оно обычно выступает как правдивый информатор о человеке: «Кто никогда не врёт?», «И языка нет, а правду скажет» или «И сияет, и блестит // Никому оно не льстит». Пословицы так же подчёркивают правдивость зеркала: «В зеркале каждый себя видит», На зеркало неча пенять, коли рожа крива», «Худая харя зеркала не любит», «Некрасивую бабу, и зеркало не любит».

Таким образом, в фольклорных текстах зеркало — это предмет, который информирует человека или о нём самом, или о каких-то событиях. По-другому формируется образ зеркала в ритуальной и обрядовой практике. Это символ удвоения и отражения действительности. Зеркало рассматривалось как граница между двумя мирами: миром людей и миром духов. «Тот свет» является отражением обыденного мира. Недаром герои сказок, попадая в тридесятое царство, отмечают, что там «всё как у нас, только солнышко на западе встаёт да реки вспять текут», то есть привычный человеку мир зеркально отражается в «иномирье».

Попасть в это зазеркалье можно через различные участки пространства, которые считаются границами между мирами. И одной из главных пограничных зон является зеркало. Как от любой границы, от зеркала исходит опасность, поэтому обращение с ним в русской традиционной культуре было обставлено целым рядом запретов и предписаний. Например, русские старообрядцы полагали, что зеркало создано дьяволом, поэтому держать его в доме считалось грехом. Но и другие православные отводили для зеркала в доме определённое место. Его никогда не вешали близко к иконам, старались убрать подальше от спальных мест и особенно от помещений, где находились женщины и дети.

В повседневной жизни запреты на общение с зеркалами касались определённых групп людей и определённого времени. Так, в зеркало запрещалось смотреться ночью, поскольку именно в это время там можно увидеть чёрта или собственную смерть. Жители Рязанской губернии были уверены, что, посмотрев в зеркало под звёздным небом, можно накликать смерть себе или кому-то из своих близких. Но и в других местах в зеркало ночью смотреть не рекомендовалось. Нарушителю этого запрета могла грозить преждевременная старость и утрата красоты. Люди, посмотревшие в зеркало ночью, должны были опасаться страшных снов и ночных кошмаров, а также рождения некрасивых и больных детей.

В зеркало нельзя было смотреться и во время грозы. Более того, пожалуй, это было единственное время, когда зеркало завешивали тканью так, как будто в доме был покойник. Делалось это потому, что в зеркало мог спрятаться нечистый дух, а Илья Пророк, стремясь поразить чёрта молнией, мог сжечь весь дом.

В повседневной жизни зеркало представляло опасность для женщин и детей. Беременной запрещалось смотреться в него, так как существовало представление о том, что ребёнок может перевернуться в утробе матери. В то же время, если существовала опасность того, что младенец перевернулся, то зеркало переворачивали, чтобы плод принял исходное положение. Запрещалось смотреть в зеркало и после родов в течение сорока дней, нарушавшей этот запрет угрожала повторная беременность. Повсеместно до настоящего времени сохранился запрет подносить к зеркалу ребёнка до года. Этот запрет знают многие, и обычно объясняют тем, что ребёнок будет много болеть. Однако у этого запрета есть и другие мотивировки. Так, на юге России считают, что младенец «высмотрит себе братишку или сестрёнку»; на севере верят, что он испугается своего двойника и не будет спать. Полагают также, что у него будут болезненно резаться зубы, он станет немытым косоглазым глупым заикой и при этом долго не начнёт говорить и ходить. Однако опасность состоит не только в том, что ребёнок соприкоснётся с областью потустороннего, где всё пронизано молчанием и неподвижностью, и тем самым приобретёт эти черты, но и в последствиях самого удвоения. Отразившись в зеркале, ребёнок может стать «двоедушником». Такой ребёнок будет иметь две души: человеческую и демоническую. Эта вторая душа может покидать спящее тело и вести самостоятельную жизнь, причиняя окружающим зло. Она отнимает здоровье, и даже жизнь, душит спящих, уводит у коров молоко, наводит порчу. Девочки-двоедушницы чаще всего становятся ведьмами. Когда их человеческая душа спит, демоническая покидает тело и летит к водоёму, где устраиваются бои ведьм хлебными лопатами. Ведьма, побеждённая в такой схватке, умирает, а вместе с ней умирает и спящий человек, в чьём теле пребывала вторая душа.

Зеркало активно использовалось в обрядовой практике, прежде всего в похоронных ритуалах. Все знают, что если в доме есть покойник, то зеркала принято закрывать тканью. В некоторых традициях в этом случае зеркало отворачивали к стене или даже выносили из дома. Существует немало рассказов о том, как после смерти покойника его родные забыли закрыть зеркало и в течение сорока дней умерший через зеркальную поверхность увёл за собой всю семью. Считается так же, что если не соблюдать это правило, то смерть «удвоится». Иногда речь идёт о смерти кого-нибудь из семьи, но иногда удвоение происходит в одном поколении, что может привести к прекращению рода. Верят, что при нарушении данного правила тот, кто первым посмотрит после покойника в зеркало, увидит свою смерть. Однако существовал способ избежать этой опасности. Если по каким- либо причинам зеркало не было закрыто после смерти человека, то к нему подносили кошку. Считалось, что это животное видит души умерших и защищает от них живых.

Закрывали зеркало и потому, что опасались разрушения границы между миром живых и миром мёртвых. Собственно, вся похоронная обрядность направлена на то, чтобы восстановить границу между мирами, разрушенную в момент смерти человека. Но незакрытое зеркало оставляло свободный ход из «иномирья» в мир людей, и покойник мог воспользоваться этой дорогой. Считалось, что он будет приходить к «своему отражению», его душа не найдёт успокоения, поскольку будет постоянно разрываться между мирами. Такой покойник может стать упырём и быть опасным для живых. Территория, на которой он действует, ограничена одним селом или рядом деревень, находящихся вокруг кладбища, поскольку с первым криком петуха вампир должен вернуться в свою могилу. Особенно опасен упырь для своих родственников: считалось, что он может свести в могилу всю семью.

В некоторых регионах зеркало закрывали ещё до смерти человека. Иногда полагали, что оно мешает человеку умереть — отражая смерть, возвращая последний вздох обратно умирающему. Однако чаще боялись, что умирающий увидит себя в зеркале и оставит в нём «свой последний взгляд», то есть через предмет будет открыт постоянный канал связи с умершим. Зеркало в данном случае уподобляется глазам покойника, которые принято закрывать. Считается, что если человек посмотрит в глаза умершему и увидит там своё отражение, то он будет следующим покойником. По этой же причине принято выливать всю воду, которая есть в доме, так как в противном случае в воде, как в зеркале, отразится душа умершего или пришедшая за этой душой смерть.

Являясь неким путём между мирами, зеркало активно использовалось для общения с обитателями «иного» мира. Считалось, что умершие находятся на земле от Пасхи до Троицы. Но они не видимы живым. Если человек хочет увидеть своих умерших родственников, то он должен навести зеркало на воду и позвать умерших по именам. И тогда в чудесном стекле отразятся их лица. У сербов в честь мёртвых исполняли специальный хоровод, и в середине круга стояло зеркало, так как считалось, что оно привлекает покойников. При похоронах незамужней девушки ей в гроб среди других вещей обязательно клали зеркало, чтобы она не ходила «смотреться в чужие зеркала».

Являясь средством коммуникации между мирами, зеркало в то же время было защитной преградой. Именно поэтому разбитое или треснувшее зеркало сулило несчастья, смерть, ссору и другие неприятности: ведь нарушение границы между «тем» и «этим» светом позволяло «иномирным» силам проникать в мир людей и вредить им.

Зеркало использовали как оберег. Его очень часто вешали над дверями дома, клали в колыбель ребёнка или нашивали на одежду. Считалось, что оно отводит сглаз и порчу. Очень часто оно использовалось для защиты скота. Так, если домовой по ночам катался на лошади и заплетал ей гриву, то в конюшне вешали зеркало, и мучения животного прекращались.

Надо отметить, что нечистая сила, с одной стороны, активно пользовалась зеркалами как орудием колдовства и порчи, а с другой стороны, очень их боялась. Так, с помощью этой таинственной вещи ведьмы могли наводить порчу, забрать душу и узнать мысли человека. Но именно с помощью зеркала можно было вычислить деревенскую колдунью-зажинщицу, которая уводила хлеб с соседских полей к себе в амбар: в рождественский сочельник нужно было посмотреть пристально в зеркало и увидеть там вредительницу.

Нечистая сила боится зеркал по целому ряду причин. Прежде всего, достаточно любому нечистому духу посмотреться в зеркало, как он утрачивает часть своей колдовской силы. В то же время нечистый дух в зеркале не отражается, точно так же, как и не отбрасывает тени. А поскольку он не видит себя, то есть не знает, попал он на зеркальную поверхность или нет, то нечистые духи боятся зеркал и стараются обходить их стороной.

Зеркало активно использовалось в свадебном обряде. Отправляясь к венцу, девушка убирала маленькое зеркальце за пазуху, чтобы «было много детей». Кроме того, считалось, что оно защищает её от сглаза. Перед тем как отправиться на брачное ложе, молодым рекомендовалось трижды одновременно посмотреть в зеркало, чтобы всю жизнь «смотреть в одну сторону» и не ссориться. Кроме того, считалось, что в этом случае дети будут красивыми и похожими на родителей. Но в то же время зеркало не выставлялось на всеобщее обозрение, поскольку с его помощью на молодых можно было навести такую порчу, чтобы у них рождались только девочки.

Зеркало очень часто использовалось в гаданиях. Такие гадания чаще всего совершались на Святки. Девушки приходили в какое-нибудь «опасное» пограничное место (баня, перекрёсток, запечье и т.д.) и смотрели в зеркало прямо «в тот свет», ожидая увидеть будущего жениха или другой знак судьбы. Довольно часто девушки просили будущего жениха: «Суженый- ряженый, приходи в зеркало глядеться». Иногда брали не одно, а два зеркала, ставили их друг напротив друга — и в зеркальном коридоре показывались знаки будущего. В другом гадании девушка убирала зеркало под подушку, чтобы увидеть суженого во сне. Считалось, что зеркало, с которым гадали, необходимо убрать и не смотреться в него. Если гадание сбывалось и девушка выходила замуж за человека, которого она увидела, то чудесную вещицу нужно было закопать, чтобы никто больше в него не посмотрелся и не разрушил счастье молодых. Гадания с зеркалом считались наиболее опасными и были сопряжены с большим риском. Если девушка не успевала закрыть или перевернуть зеркало, как только увидит в нём облик милого, нечистая сила могла ударить её по лицу так, что на нём оставался не проходящий синяк, или просто прийти и задушить неудачливую гадалку.

Как видим, зеркало, хотя и является поздней реалией народного быта, сохраняет глубоко архаичную символику и семантику. Способность зеркала отражать не только видимый, но и невидимый и даже потусторонний мир, не только прошлое и настоящее, но и будущее делает его предметом особенным, необыкновенным, наделённым сверхъестественной силой. Зеркало не только отражает того, кто в него глядит, но и само смотрит на человека. Оно притягивает и страшит людей одновременно. Это и опасная вещь, и атрибут нечистой силы, и оберег, и средство продуцирующей магии. В разных ритуальных и обрядовых контекстах реализуется одно из свойств зеркала, получающих мифологическое или символическое объяснение. В каждом конкретном контексте семантика зеркала зависит от разных обстоятельств, зачастую противоречащих друг другу .

Кривое зеркало, или что случилось с Наташей?

(Семён Кирсанов.Поэма «Зеркала»)

Почему прекрасный, мужественный, благородный Андрей Болконский не мог быть счастлив с юной, чистой, поэтичной Наташей Ростовой? Ведь когда они встретились, казалось, что всё складывается так разумно, правильно, естественно и гармонично, как только может и должно быть при счастье! Неприятие старого Болконского, непонимание Марьи, разлука, козни Элен, блестящие эполеты Анатоля Курагина? Что случилось с Наташей, любящей, верящей, ждущей, глубоко чувствующей, всегда точно умевшей отличить правду от лжи, добро от зла? Почему она сама (сама!) отказалась от Андрея? Что за чувство толкнуло её к Анатолю? А может в жизни произойти такое с хорошей, доброй, честной девушкой?

Как поговорить с десятиклассниками на тонкие, деликатные темы? Надо просто читать и перечитывать роман. Там всё есть — и вопросы, и ответы. Только их следует разглядеть, понять, это же роман, а не инструкция по применению чего-нибудь.

Методический приём старый, как мир: углублённое, вдумчивое чтение, комментированное, аналитическое. Это так называемый этап вторичного восприятия текста, когда первый раз текст учеником уже прочитан, сюжет известен, теперь включается рефлексия, задаются вопросы, ищутся ответы. Важно не превратить урок в «разбор» образов, эпизодов, а сохранить в учениках живой интерес к событиям, поступкам героев и к тому, как это сделано.

Во втором томе эпопеи остановимся на части 5-й, главах, рассказывающих историю Наташи и Курагина. Вспомним, в каком состоянии недоумения, незаслуженной обиды, задетой гордости вернулась она от Болконских. Л. Н. Толстой «Война и мир»«Никто не виноват, — говорила Наташа, — я виновата. Но всё это больно ужасно. Ах, что он не едет. » (глава 7).

Вечером Ростовы едут в оперу. «Наташе не хотелось ехать, но нельзя было отказаться от ласковости Марьи Дмитриевны, исключительно для неё предназначенной», — читаем мы в начале главы 8.

Вот теперь будем особенно внимательны к деталям и оттенкам переживаний героини. «Когда она, одетая, вышла в залу, дожидаясь отца, и, поглядевшись в большое зеркало, увидала, что она хороша, очень хороша, ей ещё более стало грустно; но грустно сладостно и любовно». Толстой не раз показывает героиню в момент, когда она смотрится в зеркало.

Вообще, в произведении можно заметить даже её роман с зеркалами; но это не самолюбование Элен, здесь целый комплекс разнообразных тонких чувств, ощущений: есть и осознание своей красоты, и удивление ею, и желание понять себя, и угадать отношение людей, мира к той, кого она видит в зеркале. Отсюда и Наташина привычка мысленно говорить о себе в третьем лице: «она», «эта Наташа». Постараемся быть внимательными к этому факту — художественному мотиву зеркала и зеркального отражения.

Стоя у зеркала в зале Марьи Дмитриевны, героиня словно смотрит за грань внешнего облика, внутрь себя — Толстой даёт её внутренний монолог. И читатель вместе с нею видит то, что происходит в зазеркалье, — в душе, во внутреннем мире девушки: «. ежели бы он был тут, тогда бы я. по-новому просто обняла бы его, прижалась бы к нему, заставила бы его смотреть на меня теми искательными, любопытными глазами, которыми он так часто смотрел на меня, и потом заставила бы его смеяться. я люблю его одного, его, его, с этим лицом и глазами, с его улыбкой, мужской и вместе детской. »

Наташа так полна любовью к Андрею и болью, оттого что невозможно сейчас же эту любовь передать, выплеснуть, что заставляет себя отойти от зеркала, забыть о своих чувствах на время, чтобы не разрыдаться. И тут же: «И как может Соня так ровно, спокойно любить Николеньку и ждать так долго- и терпеливо! — подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с’ веером в руках Соню». Это сопоставление с Соней очень важно. Наташа смотрится в Соню, как в зеркало, ведь и та влюблена, ведь и она должна бы испытывать то же, что и Наташа. Но это другой человек, и чувства её какие-то другие, Наташа это отчётливо осознаёт: «Нет, она совсем другая. Я не могу!»

Проследим за тем, что далее происходит с героиней. Её везут в театр, а она вся погружена в себя: «. она чувствовала себя ещё влюблённее и грустнее и забыла, с кем и куда она едет». На мгновения что- то выводит Наташу из этого состояния: вот дама из соседнего бенуара заметила её красоту, вот налетел и схлынул рой противоположных ощущений, когда она почувствовала чужие взгляды на своих оголённых руках. И всё же она остаётся равнодушной к этому блистающему внешнему миру, что писатель подчёркивает деталями мимики, пластики героини: «Её чёрные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая обнажённая выше локтя рука, облокоченная на бархатную рампу, очевидно, бессознательно, в такт увертюры, сжималась и разжималась, комкая афишу». Даже музыка, на которую Наташа всегда глубоко и сильно реагировала, сейчас не отвлекает её от переживаний, разве что бессознательные ритмичные движения руки указывают на слабую связь с миром внешним.

Читайте также:  Как быстро убрала морщины

Эта сосредоточенность Наташи на своём внутреннем мире словно подчёркнута пространственными образами: сначала мы видим её изображение, заключённое в раме зеркала, затем она неподвижно застыла в карете, за мёрзлым окном которой проплывают мимо огни фонарей, и вот теперь ложа бенуара отделяет Наташу от светской толпы театра. Постоянно замкнутое пространство, созвучное замкнутости Наташи.

Постепенно внешний мир всё настойчивее напоминает о себе. Наташа реагирует на него слабо, не сразу. Так, вид Бориса Друбецкого и Жюли, шепчущихся явно о ней, принёсших в свою ложу особую «атмосферу — жениха с невестой, которую так знала и любила Наташа», вызывают в героине лишь всплеск воспоминаний об утренней обиде в доме Болконских. Но Наташа усилием воли заставляет себя не думать об этом и начинает «оглядывать знакомые и незнакомые лица в партере».

Первая яркая её реакция на мир внешний возникает при появлении графини Безуховой, хотя и та косвенным образом, через Пьера, связана с князем Андреем. «Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуга, причёску и любовалась красотой плеч и жемчугов».

Глава восьмая заканчивается вместе с оперной увертюрой. Внимание присутствующих, в том числе всех женщин «в драгоценных каменьях на голом теле», сосредотачивается на сцене. (Нельзя не заметить писательской иронии, подтекста в этой детали — каменьях на голом теле!) «Наташа тоже стала смотреть».

Главы 9 и 10, описывающие происходившее во время спектакля, имеют любопытную композицию: два действия, одновременно разворачивающиеся на сцене и в зрительном зале театра, контрапунктно соотнесены. Этот контрапункт, состоящий то из соответствий, параллелизма, то из контрастов и антитез, много даёт читательскому восприятию и пониманию. Известно, что Толстой оперы не любил, находя этот вид искусства вычурным, неестественным. В данной ситуации это как нельзя более органично сочетается с состоянием .главной героини романа и позволяет читателю сделать интересные психологические наблюдения.

Но вернёмся к обозначенному выше мотиву зеркал и отражений. Начало главы девятой — это описание происходящего на сцене, данное через восприятие Наташи. «Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся. всё это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актёров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней. »

Как это и раньше случалось с ней, Наташа снова смотрится, как в зеркало, в чужие лица, ища отражения своих переживаний. И снова их не находит. Но реакция её (вспомним сравнение своей любви с любовью Сони) совсем иная: «Должно быть, это так надобно!» Вглядываясь в лица окружающих, особенно в «раздетую, с тихой и спокойной улыбкой» Элен, Наташа будто попадает под гипноз, «состояние опьянения», как называет его автор. Ей приходят странные, сумасшедшие мысли — то вскочить на сцену, то защекотать Элен. Её врождённый инстинкт, внутренний камертон, всегда позволявший безошибочно чувствовать правду и ложь, словно засыпает или получает на время какой-то изъян.

В этом состоянии гипноза, сна наяву, Наташа и встречает Анатоля Курагина. Анатоль держится фатом. Можно заметить и пошлость, и что-то смешное в походке. Но он окружён ореолом светского любопытства и восхищения, в нём зеркально отражается красота его сестры. «Как похожи брат с сестрой! — сказал граф. — И как хороши оба».

Чуткость, отзывчивость и артистическая пластичность Наташи, которые в иных обстоятельствах позволяют героине поступать безошибочно верно, в этой ситуации в театре, когда смолк её внутренний камертон, сыграли с героиней злую шутку. И вот она уже ведёт себя как все: улыбается, кокетливо разговаривает с Борисом.

«Голая Элен сидела подле неё и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису» . Это предложение выделено у Толстого в отдельный абзац. Не случайно. Наташа ведёт себя как чужая тень, отражение, зеркально повторяя улыбку Элен, — одинаковую для всех, а значит, такую же холодную и неживую, как её жемчуга. Она делает это невольно (толстовское слово, несколько раз употреблённое в главе).

Как назвать этот молчащий сейчас в Наташе её обычный камертон? Инстинкт красоты и правды? Нравственное чувство? Наверное, и то и другое. Обратим внимание ещё на одно неслучайное замечание писателя: «Графиня Безухова по справедливости имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально». Лесть или ложь в устах Элен есть абсолютное зло, так как при наличии простоты и натуральности, с которыми они произносятся (а для писателя это критерии ‘ добра и правды), они от истинных добра и правды неотличимы. Могла ли со всем этим справиться Наташа, находясь в том состоянии, которое мы видим?

Символичным является переход её в ложу Элен. Наташа оказывается на чужой территории, не защищённая ни своим миром, ни своей семьёй. Чужой блеск, чужое действо на сцене и в ложах, «шум и треск», прыжки и выкрики актёров. «Наташа уже не находила это странным. Она уже с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя». И по-французски отвечает на по-французски заданный вопрос. Наташа смотрит в кривое зеркало театра и не видит его кривизны: «Должно быть, это так надобно!»

В начале главы 10 мы читаем: «Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась». Это какой-то изломанный, искривлённый облик героини.

Наташу сбивает с толку добродушие и непринуждённость общения Анатоля, он говорит с ней «как со старой знакомой», ей приятно его нескрываемое восхищение ею, а то вдруг становится «тесно, жарко и тяжело» из-за отсутствия «той преграды стыдливости, которую всегда она чувствовала между собой и другими мужчинами». Она вопросительно взглядывает то на отца, то на Элен и не получает ответа.

И, наконец, «добродушная ласковость улыбки победили её. Она улыбнулась тоже, так же как и он глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды». Наташа продолжает быть лишь зеркальным отражением человека, подчинившего её, она почти лишена собственной воли. Дело здесь не в слабости героини. Она натура сильная, яркая, в чём мы убеждались и убедимся не раз. Дело как раз в силе — в силе её первого чувства, в переполнявшей её потребности любить и быть, ощущать себя любимой, немедленно, теперь, видеть сейчас, сегодня его глаза, улыбку, «мужскую и вместе детскую», в присоединившемся к этим желаниям чувстве незаслуженно обиженного ребёнка и уязвлённой гордости молодой девушки. Слишком большой груз для юной, неопытной Наташи, оказавшейся рядом с бездушными, холодными, расчётливыми и эгоистичными людьми.

Она изменяет Андрею не тогда, когда соглашается бежать с Анатолем, и не тогда, когда позволяет Курагину поцеловать себя. А тогда, ещё в вечер спектакля, когда он, прощаясь, пожал ей руку, а она, «взволнованная, красная и счастливая, оглянулась на него». В ней откликается на призыв Анатоля её чувственность, о которой она ещё не имела никакого представления. Это могла бы понять её мать, которой не было рядом. Для Толстого важно, что Наташа не только «чистый эфир», дух, поэзия. Она будущая жена и мать, её «телесность» будет выдвинута на первый план в эпилоге романа, что возмутит и приведёт в недоумение не только Денисова, но и многих читателей.

Только оказавшись дома, в привычном кругу, Наташа постепенно приходит в себя, и то, что «под тенью этой Элен» казалось радостным, по-настоящему ужасает её: «Погибла ли я для любви князя Андрея или нет?» Нет рядом матери, которой она могла бы рассказать всё, что думала. Вначале кажется, что Наташа справится с обстоятельствами, обрушившимися на неё, что вновь зазвучит её внутренний камертон, помогающий отделить правду от лжи. Но интрига уже плетётся вокруг неё, а она уже отравлена ядом блеска и фальшивых улыбок, к которым ещё нет в ней иммунитета.

Любопытно, как в главе 12 вновь появляется перед Наташей «эта Элен». На следующий день после театра Наташу не покидают беспокойство, предчувствие несчастья, вопрос, не виновата ли она. Сначала в дом к Марье Дмитриевне приезжает модистка. Наташа, «надев смётанный на живую нитку ещё без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка», и слышит голос графини Безуховой. И снова тут замешано зеркало (случайно?), и этот взгляд назад, за спину, как в прошедшее, — и возвращается гипнотическая атмосфера, и обволакивающая лесть Элен, и Наташа словно не принадлежит себе: «Стало быть, это ничего». И опять, под влиянием Элен, то, что прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным». Мир снова воспринимается отражённым в кривом зеркале, в это зеркало попадает и Наташа.

В главе 13 (вечер у Элен) писатель не раз подчёркивает это странное, гипнотическое состояние Наташи, словно отданной в чужую власть: она «ничего не слышала, не видела и не понимала из того, что делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далёком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что разумно и что безумно. Позади её сидел Анатоль». Он смущает её, преследует, как добычу, целует, но ничего не может ответить на её испуганно-вопросительный взгляд, не произносит того самого слова, «которое бы объяснило ей то, что случилось». И она пытается, как умеет, со своим малым опытом чувственности, любовных взаимоотношений, объяснить себе всё сама. Кого она любит: князя Андрея или Анатоля? Один её оставил, а другой готов увезти на край света.

В ней что-то отозвалось, откликнулось на ласку Анатоля, и Наташа наивно и отчаянно принимает это за любовь. Ничего другого она не знает. Более того, она попытается исправить кривизну зеркала и наделит Анатоля в своём воображении собственными качествами искренности, благородства и правды, поэтому так долго она не сможет поверить в очевидное — что он обманщик, что это была не любовь, а искажённое её отражение в кривом зеркале обмана.

«Он три часа по крайней мере пред зеркалами проводил…», или Зеркало и окно в романе «Евгений Онегин»

Мир «романа героев» (С.Г. Бочаров) в «Евгении Онегине» во многом организован образами зеркала и окна, противопоставленных друг другу. И зеркало, и окно по своей природе — оптические границы, но окно — это граница между внешним и внутренним, уже видимым и ещё не видимым, а зеркало — между подлинным и мнимым, постижимым и непостижимым. Зеркало позволяет постичь своё как чужое, то есть даёт возможность увидеть, по словам М.М. Бахтина, «внешний образ души», «подсмотреть свой заочный образ», создаёт ситуацию, в которой «из моих глаз глядят чужие глаза»Бахтин М.М. «Человек у зеркала» / / Бахтин М.М. Автор и герой. К философским основам гуманитарных наук. СПб.: Азбука, 2000. С. 240—241.. Ю.И. Левин в статье «Зеркало как потенциальный семиотический объект» пишет, что зеркало даёт «уникальную для человека возможность видеть самого себя, то есть вступать в диалог с самим собой»Левин Ю.И. Зеркало как потенциальный семиотический объ-ект // Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 559—587.. Окно же, напротив, открывает для человека внешний мир, это «особо напряжённая, чреватая неожиданностями и даже опасностями граница дома и не дома, связанная с древнейшими представлениями о диалектике внутреннего и внешнего пространства» Щукин В.Г. Окно как «жанровый» локус и поэтический образ. Поэтика русской литературы: сборник статей [К 80-летию проф. Ю.В. Манна]. М.: РГГУ, 2009. С. 80-102.. Каким же образом эти свойства окна и зеркала реализуются в оптике пушкинского романа?

При внимательном чтении романа нельзя не заметить, что его главные герои, Онегин и Татьяна, оказываются последовательно связанными с образами зеркала и окна. «Зеркальные» образы преобладают в первой — петербургской, «онегинской» главе романа. Это, прежде всего, описание одевания Онегина в его кабинете — сцена, в которой несколько зеркал словно бы множат образ Онегина, делая его неуловимым для внешнего мира и в то же время полностью сосредоточенным на самом себе:

Он три часа по крайней мере

Когда, надев мужской наряд,

В. Набоков предполагал, что Пушкин имеет в виду картину «Венера за туалетом» (известную также как «Туалет Венеры») ФранческоАльбано (1578—1660), «весьма посредственного художника сентиментальных аллегорий, хотя слава его и была подкреплена многочисленными упоминаниями о нём во французской поэзии XVIII века»Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Оне-гин». Пер. с англ. СПб.: Искусство-СПб., 1998. С. 147.. Но мифологический сюжет «Венера перед зеркалом» и вообще был чрезвычайно распространён в европейской живописи: мы встречаемся с ним у Тициана («Венера с зеркалом», около 1555), Рубенса («Венера перед зеркалом», 1615), Веласкеса («Венера перед зеркалом», 1612—1615). Но что бы ни было непосредственным источником этого образа, зеркало, традиционно воспринимаемое как женский атрибут, отражает здесь «избыток другого» (М.М. Бахтин). Онегин подобен богине, но — переодетой в мужское платье; он увиден не своими глазами, а извне, глазами другого, и оценивает себя в зоне видения чужого взгляда. Таким образом, зеркала отражают не столько лицо, сколько неуловимую социальную игру. Сравним это с множащимися интерпретациями Онегина в восьмой главе: «Чем ныне явится? Мельмотом // Космополитом, патриотом, //Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнёт иной. »

«Зеркальное» видение мира Онегиным во многом определяет и всё художественное пространство первой главы романа. Так, зеркально соотносятся земля и небо белой петербургской ночью: «И вод весёлое стекло. // Не отражает блеск Дианы». В лирическом отступлении автор вспоминает «ножку Терпсихоры» «На зеркальном паркете зал, //У моря на граните скал». Окно же в первой главе изображается двояко: либо оно, будучи открытым, находится за пределами видения Онегина («васисдас» аккуратного немца или открытые ставни в описании утреннего делового Петербурга), либо само приобретает свойства зеркала, в какой-то мере становясь им: «Двойные фонари карет // Весёлый изливают свет. //И радуги на снег наводят: / / Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили голов. // И дам, и модных чудаков». Здесь взгляд дан не изнутри дома, а снаружи.

Совсем другим предстаёт окно в центральных, «деревенских» главах романа. На фоне окна как знака бессобытийной провинциальной жизни ретроспективно изображена жизнь дяди Онегина. По словам Ю.М. Аотмана, из окон и с балкона барского дома обычно «открывались далёкие виды», поскольку его строили, как правило, так, что «с одной стороны, он казался стоящим на ровном месте. а с другой — открывался вид на скат холма, спуск к реке или озеру, на далекие горизонты Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Оне-гин». Комментарий.//Лотман Ю.М. Пушкин СПб,:Искусство-СПб.,1998.С. 5155. Очевидно, жизнь онегинского дяди прошла в бессмысленном созерцании этих видов: «Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил». В том же качестве предстаёт окно и в рассказе ключницы Татьяне: «И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки».

Но особенно важна связь с образом окна Татьяны: оно упоминается или подробно описывается в связи с героиней романа десять раз, причём обозначает либо привычное положение героини («И часто целый день одна // Сидела молча у окна»), либо переломные моменты её судьбы: разговор с няней и решение писать Онегину («Не спится, няня, // Здесь так душно, // Открой окно и сядь ко мне»), напряжённое ожидание первого объяснения («Татьяна пред окном стояла, // На стёкла хладные дыша. »), приезд в Москву («. Садится Таня у окна. // Редеет сумрак, но она. // Своих полей не различает»). Ещё одним излюбленным местом героини оказывается балкон как точка ожидания будущего: «Она любила на балконе. // Предупреждать зари восход».

Почему Татьяна всё время изображается на фоне окна? По всей вероятности, потому, что жизнь её протекает в мире воображения, мечты, постоянной эмоциональной напряжённости. Окно в этом контексте становится своего рода символом бесконечности, ожидаемого и неизвестного: так художники Возрождения изображали в сюжете Благовещения Деву Марию сидящей у окна. В то же время позиция у окна оказывается наиболее опасной, поскольку оно — граница своего и чужого миров (отметим, что слово «гибель» неоднократно появляется в романе именно в связи с Татьяной).

Несовпадение зон видения героев по-своему проясняет и одно из многочисленных противоречий «романа в стихах» — парадокс, связанный с опущенным Пушкиным эпизодом первой встречи героев. Ретроспективно описывая его в письме к Онегину, Татьяна говорит: «Ты чуть вошёл, я вмиг узнала», Ленский же в диалоге с Онегиным характеризует ситуацию с точностью до наоборот: «Да та, которая тиха. //И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна».

Исходя из представлений о различных сферах видения героев, можно предположить, что одно и то же событие воспринимается ими по-разному: для Татьяны приезд Онегина связан с ситуацией явления (он входит в мир, в котором она ожидает его у окна), Онегин, «поддразнивая» Ленского, по слову Ю.Н. Чумакова, демонстрирует своё не-видение: «Скажи, которая Татьяна?», а Ленский воспроизводит романтическую ситуацию, переключая жизненный план в литературный. Автор же намеренно устраняется, оставляя читателю возможность домыслить эпизод встречи, преломленный через призму взгляда трёх героев.

Попытка одного героя понять другого, увидеть мир его глазами всегда связана с переходом к другому способу видения. Так, в сцене гадания Татьяна отказывается от привычного для неё взгляда в окно и пытается увидеть свою судьбу (а следовательно, и понять поведение Онегина) с помощью зеркала: «Татьяна на широкий двор //В открытом платьице выходит, / / На месяц зеркало наводит; // Но в тёмном зеркале одна // Дрожит печальная луна».

Вероятно, как раз благодаря зеркалу — и традиционному атрибуту гаданий, и предмету, связанному с Онегиным («И под подушкою пуховой // Девичье зеркальце лежит»), Татьяна видит во сне не только самого Онегина, но и мир его глазами (неоднократно отмечалось, что гости в образе чудовищ увидены ею сквозь призму онегинского взгляда). И напротив, пробуждение от ужасного сна отмечено возвращением к привычной для неё оптике и картине мира: «И Таня в ужасе проснулась. // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет».

Оказавшись в кабинете Онегина, Татьяна видит не только знаки его причастности к определённому кругу людей и типу мышления («лорда Байрона портрет», «столбик с куклою чугунной» ), но и «вид в окно сквозь сумрак лунный» — её взгляд, сохраняя привычный для неё способ видения, словно бы подстраивается под чужую оптику. Преображению Онегина в восьмой главе, в свою очередь, соответствует замена зеркала окном, то есть — неожиданный для него переход к тому видению мира, которое свойственно Татьяне: «Весна живит его: впервые // Свои покои запертые, / / Где зимовал он, как сурок, / / Двойные окна, камелёк / / Он ясным утром оставляет»

Взаимосвязь двух оптических образов — зеркала и окна — находит своё отражение и в уравновешивающих друг друга принципах композиции «романа в стихах» — зеркальной структуре «романа героев» и, условно говоря, «оконной» структуре «романа автора», распахнутого навстречу событиям жизни. При этом один тип видения отнюдь не вытесняется в романе другим. Напротив, их со — и противопоставление как раз и создаёт эффект неустойчивого равновесия (подобного «Девочке на шаре» Пикассо), где в одной точке соединены Онегин и Татьяна, видение себя и видение другого, Европа и Россия, зеркало и окно.

источник